Безумству храбрых: «Дон Кихот» Мигеля де Сервантеса Не думаю, что Джошуа Абрахам Нортон читал «Дон Кихота», поэтому, как говорится, все совпадения случайны: на пару столетий позже Алонсо Кихано этот уроженец Лондона решил, что жизнь без приключений не жизнь, и превратился в Нортона Первого, провозгласив себя — красота, да и только! — императором Соединённых Штатов Америки и протектором Мексики. Безумец даже учредил собственную как бы валюту, чем не преминули воспользоваться досужие коллекционеры. В чепуху Нортона так приятно верилось, что многие уверенно подыграли ему — и шутка обернулась вполне себе исторической славой. «Le Roi est mort», — сообщалось в некрологе за январь 1880 года, и несмотря на то, что сам-себе-король взаправду умер, имя его оказалось бессмертным. Мало кто решался на столь аристократичные безрассудства — Халид Шелдрейк, «огуречный король Тартарии», Самсон Макинцев, более известный как Самсон-хан, солнечный диетолог Август Энгельхардт, — немного их упало в эту бездну, разверстую вдали, но упало же! Синхронизировать частоты безумия и таланта, воплотить собой мечту о невозможном и отчасти к ней приблизиться — задача, в самом деле, не из привычных. Мы устали видеть покорителей зари в книгах и кинодрамах, но редко встречаем их наяву и оттого лишь сильнее удивляемся ослепительным, раз-другой на судьбу, тет-а-тетам. Однако были и такие гении, что, воплощая собой невозможное, и создавали — на радость потомкам — нечто ещё более удивительное. Одним из них я назову Мигеля де Сервантеса Сааведру (1547—1616), воина, арестанта, страдальца и литератора. Радость, что его проза не только сохранилась, но и доискалась признания, ведь, правды ради, люди былых эпох жили на порядок безумней (тут я не про безумие самой жизни, которое, кажется, неизбывно, а про градацию его, густоту, и возможности этому безумию сопротивляться) и каким-то образом умудрялись посреди всего ещё и блистать дарованиями. Для золотого века Испании, пожалуй, общее место: Лопе де Вега воюет, молится, прячется и успевает закончить к утру пятьсот третью по счёту пьесу, Бальтасар Грасиан учит других не попадаться в силки обстоятельств, но самого его запрещают, высылают и лишают прав, Луис де Гонгора настолько заигрывается в герметику, что теряет память, а Кальдерон, переживая смерть и разруху, пишет, что «жизнь есть сон», и подытоживает тем самым грандиозные мифологии кастильского быта. Сервантесу, как бы фантастично это ни звучало, везло ещё меньше. Обстоятельства биографии хорошо задокументированы — война, служба, парализованная рука, нищета, одиночество, пленение в Алжире, поздняя женитьба, тюрьма, — и на одном только русском языке можно прочесть как минимум два увлекательных и разных по исполнению жизнеописания (от беллетризованной авантюры до почти научного расследования), но для большинства эта биография развернулась не при самом Сервантесе, а при его подопечном Дон Кихоте Ламанчском, что перечитал рыцарских романов, сбрендил и сам решил стать странствующим рыцарем. Роман о нём — озвучим название полностью — «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» (El ingenioso hidalgo Don Quijote de la Mancha), сейчас не просто одна из главных книг вообще (как по известности, так и по влиянию), но и один из первых настоящих (в понятном для нас виде) европейских романов — наряду с более ранним «Гаргантюа и Пантагрюэлем» Франсуа Рабле (Gargantua et Pantagruel, 1532—1564), агентом уже французского гротеска. Первый том романа Сервантеса вышел в 1605 году, а второй — только через десять лет, и между этими событиями успел протиснуться скандал: некто аноним накропал фиктивное продолжение «Дон Кихота», отчего Сервантесу пришлось отдуваться вдвойне — как за дурака-эпигона, так и за свои изменившиеся художественные перспективы. Словом, и тут бедному гению не удалось выдохнуть. При жизни Сервантеса «Дон Кихот» произвёл, ни много ни мало, фурор, да вот только ни денег, ни благополучия от многотрудного шедевра не прибавилось. Да и поиски не иссякли — уже после были красочные, барочные, «Странствия Персилеса и Сихизмунды» (Los trabajos de Persiles y Sigismunda, 1617), которые поняли и приняли далеко не так радушно, как роман о рыцаре печального образа. Причины тут чисто литературные: после чуда мы неминуемо спотыкаемся о чудаковатости. Сервантес воспринимал эту книгу высшим своим достижением, что, конечно, объяснимо. Много изумительных строк было в «Странствиях», но что поделать, когда другой твой роман — сплошь изумительная строка? — Когда-нибудь увидит свет правдивая повесть о моих славных деяниях, и тот учёный муж, который станет их описывать, дойдя до первого моего и столь раннего выезда, вне всякого сомнения, начнёт свой рассказ так: «Златокудрый Феб только ещё распускал по лицу широкой и просторной земли светлые нити своих роскошных волос, а пёстрые птички нежной и сладкой гармонией арфоподобных своих голосов только ещё встречали румяную Аврору, покинувшую мягкое ложе ревнивого супруга, распахнувшую врата и окна ламанчского горизонта и обратившую взор на смертных, когда славный рыцарь Дон Кихот Ламанчский презрел негу пуховиков и, вскочив на славного своего коня Росинанта, пустился в путь по древней и знаменитой Монтьельской равнине». В самом деле, именно по этой равнине он и ехал. Реконструировать фабулу смысла нет, но я намечу — штрихами: обедневший идальго (в котором тотчас угадывается сам Сервантес) по имени Алонсо Кихано (худ, высок, небрит, холост) сбегает от правды жизни в неправду рыцарских романов, которые вскорости превращают его в мозг в рагу. Словив, пользуясь языком современной интеллектуальной молодёжи, гиперфикс, Кихано решает, что ничем не уступает досточтимым и благородным мужам и тоже достоин называться рыцарем. После этого он выдумывает себе доспех (картонное забрало, все дела), дряхлую клячу утверждает конём Росинантом, но останавливается на вопросах сердечных. Нужен объект интереса, недосягаемая звезда в полночном небе, «ибо странствующий рыцарь без любви — это всё равно что дерево без плодов или же тело без души». Узнали Боярского? Согласны? Пригождается для этого крестьянка Альдонса Лоренсо, которую новоявленный Дон Кихот — конечно! и сам переименовался! — теперь и далее зовёт Дульсинеей Тобосской. — Помнится, я читал, что один испанский рыцарь по имени Дьего Перес де Варгас, утратив в бою свой меч, отломил от дуба громадный сук и отдубасил и перебил в этот день столько мавров, что ему потом дали прозвище Дубас, и с тех пор он и его потомки именуются Варгас-Дубас. Всё это я говорю к тому, что я тоже намерен отломить сук от первого же дуба, который попадётся мне по дороге, всё равно — обыкновенного или каменного, такой же величины, какой, я себе представляю, долженствовал быть у Варгаса, и при помощи этого сука совершить такие подвиги, что ты почтёшь себя избранником судьбы, ибо удостоился чести быть очевидцем и свидетелем деяний, которые впоследствии могут показаться невероятными. — Страх, овладевший тобою, Санчо, ослепляет и оглушает тебя, — заметил Дон Кихот, — в том-то и заключается действие страха, что он приводит в смятение наши чувства и заставляет нас принимать все предметы не за то, что они есть на самом деле. И вот если ты так напуган, то отъезжай в сторону и оставь меня одного, я и один сумею сделать так, чтобы победа осталась за теми, кому я окажу помощь. «Принимать все предметы не за то, что они есть на самом деле» — эталон автохарактеристики. Волшебство, чародейство и любопытство Сервантеса в буквах, взорах, в снесённой башне, это проза совершенно не кинематографическая, отчасти даже противолитературная. Парадокс нашего отношения к роману заключается хотя бы в том, что всё это странное путешествие от пенделя к пенделю мы видим в мельчайших подробностях, так, будто стоим рядом и ухмыляемся, а, однако, Сервантес не склонен к долгим портретам и описаниям местности. Почему? Потому что, как верно замечают исследователи, мы смотрим на постоялые дворы и грязные зубы глазами самого Дон Кихота, и этим глазам, уж поверьте, не нужны дополнительные сведения о п