Граф Лев Толстой прошел долгий путь к пониманию сути русской элиты Октябрьский номер " Родины" был посвящен российской элите - от выпускников пушкинского Лицея до участников специальной военной операции. Публикуем неожиданный отклик на выступление журнала. В. Маковский. Литературное чтение. 1866 г. В наши дни слово "элита" не требует пояснений и широко используется для обозначения избранной части общества, классов или иных социальных групп, а также для характеристики их наиболее выдающихся представителей. Права гражданства в составе русского литературного и научного языка слово получило сравнительно недавно1. Пальма первенства такого словоупотребления принадлежит Фаддею Францевичу Зелинскому (1859-1944) - выдающемуся российскому и польскому ученому, профессору Санкт-Петербургского университета, филологу-классику, переводчику и культурологу. В 1922 году в книге " Религия эллинизма" он пять раз употребил слово "элита" в современном смысле. " Писатели - не народ, а элита народа..."2 Однако еще в 1940 году трактовка элиты как избранного общества считалась исключительно книжной и редкой3. На фоне Пушкина... Русская классическая литература слово "элита" не использовала. Александр Сергеевич Пушкин 29 раз применил слово "аристократ", ведя речь о представителях высшего привилегированного слоя дворянства; 41 раз - слово "аристокрация" (аристократия), характеризуя высший слой дворянства, знати или ее образ правления, власти; 25 раз - прилагательное "аристократический"4. А однажды даже обогатил русский язык новым шутливым глаголом "аристократичествовать"5, то есть вести себя подобно аристократу. Лев Николаевич Толстой, проживший 82 года, в течение всей своей жизни постоянно рассуждал об аристократизме и его неотъемлемых признаках - внешних и внутренних. Как фрагментарные, так и тщательно обоснованные мысли о природе аристократизма пронизывают весь писательский путь Толстого - от первых и до последних страниц его произведений. " В душе каждого человека вложен идеал красоты. Прикладывая все действительные типы к этому, нельзя не заметить два главные отступления - тип плебейский, резкость линий, и тип аристократический, мягкость и нежность. Не только по сложению я привык отыскивать эти два типа, но я составил себе физиологию по телосложению. Жалею, что наука эта не идет вперед. Эта наука полезна и возможна. Но мне кажется, что не так за нее взялись - не по форме головы, но по движению лица должно заключать"6. Эти начальные рассуждения, значимые для мировоззрения Льва Николаевича, не были обнародованы им при жизни и сохранились лишь среди неопубликованных и неотделанных вариантов толстовских произведений полного собрания сочинений в 90 томах. Демократизация духа времени и читательской аудитории, помноженная на гениальную толстовскую интуицию, - все это побудило автора воздержаться от преждевременного печатного оглашения собственных взглядов о внешних и внутренних признаках подлинного аристократизма. Требовалась незаурядная смелость ума и исключительная внутренняя свобода, чтобы в середине XIX века размышлять или писать об аристократах и аристократизме. В золотой век русской культуры слово "аристократ" было серьезно скомпрометировано Полевым, Булгариным и некоторыми другими журналистами-разночинцами, литературными противниками творчества Пушкина, демагогически именовавших аристократами писателей-дворян, группировавшихся вокруг " Литературной газеты", издаваемой бароном Дельвигом. Иронический ответ на этот полемический выпад был дан Пушкиным в стихотворении " Моя родословная", но оно не было напечатано при жизни поэта. Смеясь жестоко над собратом, Писаки русские толпой Меня зовут аристократом. Смотри, пожалуй, вздор какой! Не офицер я, не асессор, Я по кресту не дворянин, Не академик, не профессор; Я просто русский мещанин7. А Толстой в рукописных вариантах повести " Юность" продолжает размышлять о признаках аристократизма. Во второй редакции появляется красочный пассаж, в итоге так и не вошедший в канонический текст повести: Л. Н. Толстой. Фото: РИА Новости " Образцом, разумеется, моих светских отношений был мой друг Дмитрий, который был аристократом с головы до пяток, был comme il faut (хорошего тона, хорошего вкуса; приличный, благовоспитанный, светский. - Ред.) без всякого труда, хотя любил выбирать друзей из людей не своего общества и был либерал по убеждениям, но у него был тот истинно аристократический взгляд на низшее сословие, который позволял ему не действовать в разлад с своими убеждениями. Все сословия, исключая общества, к которому он принадлежал, и избранных им друзей, не существовали для него"8. Этот фрагмент звучно рифмуется со свидетельством Валериана Никаноровича Назарьева (1830-1902) - литератора, земского деятеля, знавшего Толстого в годы своего учения (1845-1849) на юридическом факультете Казанского университета. Друзьями они не были. Студент Толстой, упорно игнорировавший студентов не своего круга, при первых же встречах оттолкнул Назарьева "напускной холодностью, щетинистыми волосами и презрительным выражением прищуренных глаз". Мемуарист, начисто лишенный столь ценимой Толстым "комильфотности" (аристократической исключительности), хорошо запомнил те эмоции, которые вызвал у него наигранный аристократизм будущего великого писателя. Ф. Ф. Зелинский. " В первый раз в жизни встретился мне юноша, преисполненный такой странной и непонятной для меня важности и преувеличенного довольства собою. ... Изредка и только на лекциях истории, обязательных для всех факультетов двух первых курсов (исключая медиков), сталкивался я с графом, примкнувшим, невзирая на свою неуклюжесть и застенчивость, к небольшому кружку так называемых аристократов. Он едва отвечал на мои поклоны, точно хотел показать, что и здесь мы далеко не равны, так как он приехал на рысаке, а я пришел пешком"9. Но годы шли, студент взрослел... Пристрелка к читателю Во время службы на Кавказе, где началась его литературная деятельность, писатель делает интереснейшее наблюдение, которым 24 июня 1852 года в письме из Пятигорска спешит поделиться с братом Сергеем Николаевичем: "... Здесь во всякой гавенной крепостченке есть аристократия"10. А. С. Пушкин. Шальная мысль овладевает авторским сознанием Льва Николаевича и начинает на разный лад варьироваться в черновиках его произведений. Толстой служит в артиллерии и, по сути, осуществляет корректировку огня своей авторской мысли для точного попадания по цели - сознанию читателя. На страницах черновиков производится серия пробных интеллектуальных выстрелов, после чего вносятся поправки в авторский замысел произведения, которое еще предстоит написать. Литературные замыслы идут рука об руку с планами переустройства собственной жизни - и черновики сохраняют для потомства следы их взаимного проникновения. 3 августа 1852 года Толстой фиксирует очередной замысел: " В романе своем я изложу зло правления Русского, и ежели найду его удовлетворительным, то посвящу остальную жизнь на составление плана аристократического избирательного, соединенного с монархическим, управления на основании существующих выборов. Вот цель для добродетельной жизни. Благодарю тебе, Господи, дай еще силы"11. В. Н. Назарьев. Осенью 1852 года в набросках незавершенного очерка " Записки о Кавказе. Поездка в Мамакай-Юрт" вновь бегло формулируется мысль, уже прозвучавшая в письме к брату: " Поручик Чикин, чтобы выразить свое неудовольствие, прошел даже мимо землянки главной аристократки с локонами без нижнего платья. Я забыл сказать, что общество дам разделялось на аристократическое, среднее и дурное. Уж без этого нигде не бывает"12. Очерк не получает продолжения. Но пристрелка продолжается. Стрельба по себе 25 июня 1853 года на Кавказе Толстой начинает рассказ " Рубка леса", который окончит лишь через два года - 18 июня 1855 года в Севастополе. В этом кавказском военном рассказе, опубликованном на страницах журнала " Современник" № 9 за 1855 год, доведена до логического предела парадоксальная толстовская мысль, тремя годами ранее прозвучавшая в письме