Борис Пильняк - N 224 в расстрельном списке Этого иностранного слова в его сочинениях нет. В России оно явится на свет после его смерти. Слова не было, а вот то, что оно обозначало, не только было, но прямо выражало бесконечные усилия моего сегодняшнего героя и в жизни, и в творчестве. Г. Верейский. Борис Пильняк. 1928 год. Я имею в виду слово "имидж", известное миру с античных времен как производное от латинского imago. В древнем Риме так назывались посмертные восковые маски, которые облагораживали облик покойного. В Россию же и в несколько ином значении это слово пришло в середине ХХ века и обозначало нечто среднее между образом, подобием, статусом и даже иконой. Пришло, когда моего сегодняшнего героя, Бориса Пильняка, не только не было уже в живых, но не осталось и в истории литературы. Он хотел быть первым во всем: в творчестве, в руководстве писательским сообществом, в мировой известности, в количестве стран, которые посетил, в удобстве и роскоши жилища своего, в богатстве и изяществе гардероба, в любви, наконец. Шутка ли: семь раз звал замуж Анну Ахматову, самую красивую среди самых талантливых! Из этого "складывал" свой имидж. Но отношения к нему, несмотря на все его усилия, были, прямо сказать, разные. И Сталин, человек, что называется, системы, и абсолютно бессистемный Есенин одинаково отзывались о нем. " Пильняк жульничает и обманывает нас", - написал на его письме в ЦК еще в 1926-м "вождь народов". А Есенин, кого считали другом Пильняка, чуть ли не в глаза отзывался о нем как о "халтурщике, каких не видывал свет" и - "чистейшей воды спекулянте". C отцом и сыном Андреем. Но ни Сталин, ни Есенин, никто не знал, что в последний год ему все чаще снился один и тот же сон. Будто бы встреченные им знакомые вдруг удивленно спрашивали его: " Это ты?! А мы слышали, что ты арестован..." Аресты и впрямь бушевали вокруг, шел страшный 1937-й. Но чтобы его? Неповторимого и всесветно знаменитого? С потрохами преданного Сталину? Нет, не может быть. Но наступала новая ночь и - опять: " Это ты? Ты еще не арестован?.." Пытка ведь... И надо ли говорить, что провидческая! Москва, Пречистенка, 16/2. Фото: Владимир Вяткин/РИА Новости Мое "100-пудовое имя" (Москва, Пречистенка, 16/2) "100-пудов" - это же нынешний подростковый сленг?! Их словарь. Но именно так, еще в 1915 году, написал своему приятелю Борис Вогау. Ему было 19, он уже вовсю печатал свои рассказы и мечтал, как в будущем "в сумерках будет сидеть у камина" и у него уже "будет 100-пудовое имя, жена, дети и свой замок а la Пильнянка". Тогда же, но в дневнике, запишет: " Между прочим, теперь я не Бор. Вогау, а - Бор. Пильняк". " Пильнянками" звали в харьковской области, где он гостил у своего дяди, места лесных работ, а "пильняками" - местных жителей. Все лучше, чем немецкая фамилия его в разгар страшной германской войны!.. Пильняк, а что?! Пилящий, режущий, колющий... " Жох, - скажет о нем потом Корней Чуковский. - Он вообще чувствует себя победителем жизни - умнейшим и пройдошливейшим человеком". " Ловкачом", умеющим "кривить душой", обзовет Вяч. Полонский, редактор " Нового мира". " Чистопробным собственником" окрестит писатель Сергеев-Ценский, "изменником" назовет Маяковский, а Горький скажет, что "пишет он так, будто мелкий сыщик: хочет донести, а - кому? - не решает. И доносит одновременно направо, налево..." Борис Пильняк, дядя Александр Савинов (стоят); сидят (слева направо) жена Савинова, мать Пильняка, его бабушка и его сын. Баронск. 1929 год. Ха-ха-ха! - плутовато щурился в ответ Пильняк. Замка, как мечтал, правда, не построил, но зато действительно переписывался (!), а не только писал письма Сталину. Кроме того, ему покровительствовали Троцкий, Луначарский, Каменев, Бухарин и Рыков, а книги его даже дважды "обсуждались" на Политбюро. И он, Пильняк, а не абы кто, был выбран председателем Всероссийского союза писателей, а позже возглавил и кооператив собственников " Писательского городка" в Переделкине (кто в курсе, тот понимает, что это значило тогда!). Наконец, он при наглухо закрытых границах СССР еще в 1920-х 14 раз выезжал за рубеж. Был и на Памире, и на Шпицбергене. Из Америки первым привез новенький " Форд", из Египта щенка - породистую догиню Аиду, а из Японии даже девицу Фумико-сан, музыкантшу, которая долго жила у него. Все у него было первым и лучшим. Если дом, то отдельный коттедж почти в центре Москвы, если мебель, то музейная, если трубка, то с дорогим английским табаком, если костюм, то превосходной материи и с бабочкой "в белый горошек". Он ведь, взяв себе дачу в Переделкине, нагло рисовал коменданту поселка план, где и что посадить на его огромном участке: "сирень - 4 куста, жасмина - 5, поодаль березы - 8, ели - 10, вишни - 6, черемухи - 3, рябины - 3, калины - 4, груши - 3 и американский клен". Карикатура на поселок писателей в Переделкине. Про международные вагоны, круизные лайнеры, софиты Голливуда и теннисные турниры, виллы Ромена Роллана и Бернарда Шоу, где его принимали, и лучшие рестораны да "кафишки", как звал парижские кафе, я и не говорю, как не говорю об особом шике небрежно черкнуть под новым рассказом - " Эгейское море". Там, дескать, написано, да еще в лонг-шезе, то есть - в шезлонге... Впрочем, даже этого ему было мало; он хотел быть первым при верховной власти, особо доверенным у вождей. Когда однажды его не пригласили к Горькому на встречу писателей со Сталиным, "где пили водку и говорили о литературе", он поехал к Буревестнику с претензией: " Как так? почему не пригласили?". Встречи с "негорбящимся человеком", "номером первым", как обзовет Сталина в " Повести непогашенной луны", страстно желал, ибо и сам, если по правде, хотел быть таким - не гнущим шеи... Дом в Коломне, где жил Борис Пильняк. Фото: Алексей Антонов/ТАСС Вообще-то детство его в семье врача-ветеринара из поволжских немцев было обыденным и бледным. Рыжий пацан, с 9 лет писавший стихи, он сменил с родителями множество маленьких городов: Можайск, Ногинск, Воскресенск, Коломна. Грязь, рванье, водка, пыльные площади, а иногда и спящий хряк в центре их - вот что видел глазастый "реалист" с ранцем за плечами. " Страшную нищету видел, - пишет в прекрасном очерке о нем Алексей Поликовский. - Нищеты этой набито, напихано, рассказано в его книгах так много, что хочется выть..." Зато в его доме звучало пианино под мамиными пальцами, и всюду сияла немецкая чистота: "полы моют каждый день, дом снаружи обмывают каждую субботу" и у любой хозяйки на все свои туфли: "в одних она ходит по двору, в других - в коровнике, в третьих - по кухне..." Уж не этот ли педантизм не понравился его первой невесте, золотой медалистке и поэтессе Наденьке Павлович, да-да, той самой, которая станет последней любовью Блока? Брошенный ею Пильняк женится на коломенской врачихе ("врачице", как говорил) Марийке Соколовой, но переживать, мучительно и долго, будет разрыв именно с Павлович. Тоже ведь мотивация для будущих взлетов его... " В Коломне у нас - голодные будни, - сообщает в письме другу после 1917-го. - Я большевиками зачислен в "контрреволюцию" и новый год встречал в тюрьме, по поводу меня поднимался даже вопрос - не расстрелять ли? - других расстреливали". Еще бы, он, спасая семью, двоих уже детей, завел корову, сажает картошку, конечно - контра! А еще все пишет и пишет. И бешено публикуется. " Словодел" зовет себя и признается в письмах: " Рассказы надо писать - как любить женщину - плотоядно, властно, выпукло, ярко... Четко, как линия алмаза по стеклу, и выпукло, как ягодица всякой женщины!.." С коллегами. 1920-е годы. Печатался, повторяю, бешено. После первой книги рассказов " С последним пароходом" (1918), пулеметом вышли аж шесть книг в 1922 году, четыре в 1923-м и три - в 1924-м. Сумасшедший темп, но самым значимым в этом ряду оказался его роман о революции " Голый год", переизданный трижды и сразу ставший классикой. В истории прозы он, пишут, сыграл ту же роль, что и поэма " Двенадцать" Блока в поэзии. Одни считали роман революционным, другие были убеждены, что рукой писателя "водила" реакц