«В стране, где ничего нельзя, была одна неудобная газета». 33 года «Новая» писала правду о событиях в России. Вот каким запомнят это время (и себя) три журналистки издания — Елена Костюченко, Екатерина Гликман и Надя Юрова «Новая газета» объявила о закрытии. Более 30 лет она освещала главные события в России и рассказывала истории россиян, которые нельзя было увидеть на страницах других СМИ. С «Новой» сотрудничали многие выдающиеся журналисты. Некоторые из них были убиты из-за того, что писали правду. Специально для «Медузы» команда независимого цифрового архива российских СМИ RIMA попросила бывших сотрудниц «Новой газеты» Екатерину Гликман, Елену Костюченко и Надю Юрову подвести итоги трех десятилетий работы важнейшего независимого издания, частью которого они были. Осторожно, в этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его. Екатерина Гликман специальная корреспондентка и заместительница шеф-редактора «Новой газеты» с 2002 по 2022 год. Сейчас — заместительница главного редактора «Новой газеты Европа» Мои последние классы школы совпали с лучшими годами «Новой газеты». Я читала ее взахлеб. Может, это субъективное впечатление, но 1997–1998 годы были какими-то блестящими. Прежде всего — благодаря звездному составу журналистов. «Новая газета» всегда была авторской: у каждого был очень яркий стиль, тексты были довольно публицистические. Сейчас так писать не принято — все должно быть одинаковым, прилизанным и объективным. Наверное, в этом есть резон, времена поменялись. Но я скучаю по той, авторской журналистике. Когда открываешь статью с середины, не глядя на подпись, — и знаешь, кто ее написал. Все авторы были узнаваемыми. Я их всех любила. На первую же практику в университете, в 1998 году, побежала в «Новую» — без всяких предварительных договоренностей. Всем этим журналистам, начиная с [редактора отдела расследований Юрия] Щекочихина, хотелось подражать. Не уверена, что «Новая» специально брала юных, но таких детей, как я, было очень много. К первой годовщине его гибели мы сделали книгу воспоминаний — белая обложка и его подпись на ней. Потом ее переиздавали и дополняли. Каждого, кто его знал и любил, попросили написать небольшую главку. Эти главки потом выложили на мемориальный сайт. Читайте также Юрий Щекочихин был одним из самых известных расследователей в стране и депутатом. Он пытался понять, кто взорвал дома в сентябре 1999-го К юбилею убитого журналиста «Медуза» рассказывает его историю Работать в «Новую» я устроилась в 2002 году в отдел расследований к Юрию Щекочихину. До этого была в газете «Сегодня», а [в 2001-м] ее закрыли. В «Новой» были ужасно низкие зарплаты, выжить на них было невозможно. Очень хотелось там работать, но когда ты уже не студент, и надо снимать жилье, это было невозможно. Я стояла у газетного киоска на журфаке, смотрела на федеральные газеты — и ни в одну не хотелось. Идти было некуда, кроме как в «Новую». Пришлось обречь себя на нищую жизнь, но делать то, что нравится. Думаю, поначалу Щекочихин фильтровал бóльшую часть моих тем [ради моей безопасности]. Меня это, конечно, приводило в дикую злость. Но, учитывая мой возраст тогда (Гликман в те годы было меньше 30 лет, — прим. «Медузы»), это понятно. Любимым моим жанром были репортажи-расследования: например, из Кузбасса — про погибших шахтеров, или с Камчатки — про невинно осужденного на пожизненный срок. С 2004-го по 2006-й, в последние два года жизни Политковской, я была заместителем шеф-редактора Сергея Соколова. Часть своей работы он отдавал мне. Это как раз были тексты Политковской, Чечня — вообще все самое тяжелое. У «Новой» были единомышленники в медиа, которые отражали действительность, некомфортную для обычного человека. Но одних закрыли, как газету «Сегодня», а многие добровольно ушли в желтизну, чтобы рубить бабло. И «Новой» пришлось отдуваться за всех. Тем, о которых никто, кроме нас, не напишет, было так много, что мы еле утрамбовывали их в нашу несчастную газету. За это нас все не любили — кроме верных читателей, которые никак не хотели расставаться с информацией. Мейнстримный читатель считал нас маргинальной, чернушной газетой. Ему больше нравилась пожелтевшая пресса, где можно развлечься, посплетничать и спрятаться от неприятной информации. Заявление редакции издания о закрытии «Нас убили». Полное заявление «Новой газеты» о закрытии Сейчас, конечно, есть люди, которые читают через VPN. Их не так много, но это все равно того стоит: эта группа сыграет важную роль при будущих переменах. Но массового читателя мы потеряли. А массовый читатель потерял не просто объективную информацию, а картину мира. На мой взгляд, самое страшное в пропаганде — не вранье, а умалчивание. Они не так уж много врут. В основном они умалчивают. И эффект этого мы, может быть, даже недооцениваем. Когда беженцы из Белгородской области побежали от обстрелов в соседние регионы, их там путали с украинскими беженцами — просто не знали, что Белгородскую область обстреливают. «Новая» была очень влиятельной газетой. После наших публикаций снимали министров — вспомните, что произошло с [Евгением] Адамовым. Наши расследования читали все чиновники наверху. Если смотреть бумажные выпуски газеты, почти не найти номера без заметки Политковской. Потому что если речь шла о похищенном человеке в Чечне, историю надо было опубликовать как можно быстрее: если человек еще не убит, после публикации в «Новой газете» был довольно приличный шанс его спасти. Еще пример. Был 2003-й — год убийства Щекочихина. Одно из расследований, которыми он все-таки позволил мне заняться, — о рыбной мафии на Дальнем Востоке (на самом деле, это была никакая не мафия, а государство). Мы запланировали серьезный цикл расследований и опубликовали только вступительный анонс — даже не первую главу. И после этого крошечного вступления меня тут же пригласили к рыбному министру — в Госкомрыболовство, как это тогда называлось. Если бы мы ни на что не влияли, зачем министру беспокоиться и звать журналиста на разговор? С другой стороны, у многих журналистов было разочарование, фрустрация и депрессия. Ты пишешь материал за материалом о диких несправедливостях — и ничего не меняется. Идут годы, и ты вдруг ловишь себя на том, что описываешь ту же ситуацию, что два года назад: другой регион, другая фамилия чиновника, те же схемы. А иногда даже регион тот же — просто был один губернатор, а теперь другой. У многих был кризис жанра, некоторые бросали работу. Журналистика — это лампочка, которая при задымлении начинает мигать и верещать. Без нее катастрофа следует за катастрофой, и потом уже не выбраться. Это очень естественное стремление — не заботиться о чужих проблемах. Зачем омрачать прекрасные моменты, читая, что сегодня в Украине ракета попала в жилой дом? Закрывать глаза — не российская черта, а совершенно здоровая реакция людей во всем мире. Настоящая журналистика — это препятствие для такой комфортной жизни. Заноза. Раздражитель. Но без нее того самого комфорта, который нам так нравится, не будет. Сейчас я удивляюсь: неужели мы могли это делать? Когда все вычищено, цензура — тотальная, журналистика и свобода слова — уничтожены, все время думаешь: вау, тогда мы физически могли что-то писать, куда-то ездить, с кем-то говорить. Федеральные войска убивают людей в одном из регионов страны (Чечне, — прим. «Медузы»). Похищают мирных жителей, ведут «зачистки». А журналистка «Новой газеты» Анна Политковская едет в эти села разговаривать с жителями, и мы это публикуем: кого похитили, кого убили, кого пытали, как пытали, где и в каком виде нашли тело. В 2026 году это звучит как фантастика. Да, в России журналистам угрожают, их избивают — и даже убивают. Но до 2022 года мы публиковали материалы, находясь внутри страны, — про военные преступления армии нашей же страны. Журналистика во всем мире все больше становится сидячей, а не полевой. Но я надеюсь, что полевая уцелеет. Это ядро настоящей журналистики — ее ничем не заменить. Но уходят навыки, учиться не у кого. Из-за войны и эмиграции я вдруг оказал