«Часто искусство ставит невыносимые вопросы: ты за кого, за Сталина или за Микки-Мауса?». Интервью Павла Павликовского о фильме «Фатерлянд» — победителе Каннского фестиваля. В нем Томас Манн едет в послевоенную Германию После череды фестивальных премьер — Канны, Теллурайд, Торонто, Нью-Йорк, Лондон — и выдвижения на соискание «Оскара» от Польши фильм Павла Павликовского «Фатерлянд» о путешествии немецкого писателя Томаса Манна через послевоенную Германию выходит в мировой прокат. Одна из самых ярких картин сезона, заслуженно увенчанная каннским призом за лучшую режиссуру, заставила рецензентов сравнивать Европу 1940-х с нынешней. Об их сходствах и различиях с Павликовским беседовал Антон Долин. О чем этот фильм? Канны-2026. «Фатерлянд» — лучший фильм Павла Павликовского Томас Манн и его дочь Эрика возвращаются в послевоенную Германию — после 16 лет эмиграции — Можно ли сказать, что «Фатерлянд» завершает трилогию, начатую «Идой» (2013) и «Холодной войной» (2018)? — Хотел бы я, чтобы замыслы складывались так гармонично и логично, как это видят кинокритики! «Сниму-ка я трилогию о послевоенной Европе и сделаю ее черно-белой». Когда-то «Ида» стала результатом растерянности и поиска, моей усталости от попыток сделать «нормальное кино». Меня все раздражало, хотелось что-то изменить. С «Идой» я как будто вернулся к стартовой точке кинематографа: черно-белое изображение, статика, маленький бюджет, минимализм. Эти ограничения сработали превосходно, я почувствовал, что мне легче и интереснее работать. Тогда же я встретил Лукаша Жаля, моего нынешнего оператора. Мы сразу поняли, что подходим друг другу. Так с тех пор и снимаю: выстраиваю каждый кадр как фотографию, не показываю слишком много, не сдвигаю камеру с места, кроме тех случаев, когда это абсолютно необходимо. Только сюжет двигает действие, только отношения между главными героями. Это вызов! Как и в чем-то противоречивая задача — снять тщательно выстроенный репортаж. Ведь настоящий репортаж всегда обладает спонтанностью и лишен того контроля над кадром, к которому я стремлюсь. — Ваш новый фильм и похож на два предыдущих изобразительной манерой и временем действия, и отличается. Впервые в центре событий реальные люди, семейство Томаса Манна, и события, которые произошли на самом деле. Байопики меня не интересуют, за сериалы браться не решаюсь. Мое внимание привлекла одна история: поездка писателя в Германию в 1949-м. Тогда я принялся искать другие источники и читать об этом как можно больше. Дневники и письма самого Томаса, мемуары его водителя — ведь тогда его на самом деле сопровождала не дочь Эрика, а водитель. Но и записи Эрики пригодились: ведь была еще одна поездка, год спустя, уже с ней. Они ездили в Веймар по случаю юбилея Шиллера. Исследования материала заняли немало времени, меня привлекли судьбы семейства Маннов — дилеммы Эрики, драма Клауса. И я внезапно решил попробовать сконденсировать это в одном фильме-путешествии, уложив интересовавшие меня события в пять дней и добавив нескольких важных второстепенных персонажей из жизни Маннов. — Почему именно Томас Манн? — За время войны он сам по себе стал своего рода уважаемой институцией. Ему удалось сохранить безупречную репутацию за эти годы, чего не скажешь о ранних годах нацизма — тогда Манну определенно было в чем себя упрекнуть. Отчасти об этом новая книга Флориана Иллиеса Флориан Иллиес, автор бестселлера «1913: Лето целого века», выпустил книгу о писателе Томасе Манне Как он переживал первые годы эмиграции? Почему так долго не высказывался против НСДАП? Что об этом думали его дети? Автор пытается ответить Ситуация казалась слишком уж узнаваемой, чтобы ею пренебречь. Система обрушилась, и освободившееся пространство захватывают агрессивные нарративы — причем каждый из них делает все, чтобы завлечь тебя в свою орбиту. Аналогии не бывают точными! В те времена не было «цифровых пузырей» с их простейшей повесткой, но были другие, довольно похожие. Томас Манн пытался преодолеть их, разорвать оболочку при помощи общечеловеческих ценностей: культуры, литературы, гуманистической традиции. Он был «хорошим немцем», идеальной версией взгляда с другой стороны, который мог предложить почву для объединения… Разумеется, это не сработало. Но также история Манна — пример ситуации, когда у тебя есть общественная миссия и некая личная ситуация (самоубийство сына Клауса, — прим. «Медузы»), которая с ней не вполне сообразуется и совпадает. Причины, скажем так, исторические: Клаус был не просто наркозависимым, а потерянной душой — немцем без Германии, писателем без языка, на котором он мог бы писать и публиковаться. Все его попытки писать по-английски не закончились успехом, он и не знал, к кому обращаться в своих книгах. В отличие от отца, Клаус не был ни институцией, ни лауреатом Нобелевской премии. Тем не менее невозможно свести это к объективным причинам: внутри семьи существовал запутанный клубок отношений. Почти любовный треугольник, в центре которого Эрика: она любит и брата, и отца, оба очень хрупки и слабы, она хочет помочь обоим, но не знает как. Вышло что-то наподобие греческой трагедии внутри трагического контекста послевоенной Европы, разделенной между двумя моделями будущего. И ни одна из которых не казалась полностью удовлетворительной. — Похоже, период холодной войны — самый интересный для вас. Только ли из-за параллелей с современностью? А я вырос во время холодной войны, мои родители в советской Польше были ею сформированы. Мне проще идентифицироваться с тем поколением и с тем политическим пейзажем, который совпадает с временами моего детства, «аналоговых людей», эпохи относительной ясности. Тогда Запад для нас был символом свободы и либеральных ценностей, СССР — закабаления, это было понятно! Несомненно, я испытываю определенную ностальгию по той вселенной, где все было проще. — Какие именно сходства той эпохи с нынешней могли повлиять на создание «Фатерлянда»? — Никаким осознанным образом все это не влияло. Скорее, работало смутное чувство, что сходств набралось уже слишком много. Монолог Клауса в начале очень близок моим собственным ощущениям: во что верить и за что держаться, когда тебя будто засасывают зыбучие пески? Это весьма личное. Да и ситуация Томаса тоже. Например, о России Путина я не думал, хотя россияне продолжают твердить мне, как им интересна и понятна эта картина. Эмигранты в особенности. Но я ведь и сам эмигрант. Покинул Польшу в четырнадцать лет, успел пожить в Великобритании, Германии и Франции и долгие годы не понимал, на каком языке писать и снимать, к какой аудитории обращаться! Был у меня и русский период, большое увлечение Россией. Теперь оно, правда, миновало по очевидным причинам… — Вы не опасаетесь упреков историков и знатоков в неточностях и измененных фактах? — Я не делаю вид, будто «Фатерлянд» шаг за шагом повторяет реально произошедшие события. Наоборот, факты для меня — лишь канва, на которой я основываю сценарий, позволяя себя столько вымысла, сколько потребует интрига. Этот фильм — не реконструкция и не байопик, моя совесть чиста. Временами все равно было неловко, и я утешал себя тем, что стараюсь восстановить эмоциональную правду. Допустим, в момент самоубийства Клауса его отец Томас находился не в Германии, а в Стокгольме, но он приехал туда с лекцией о Гете и не поменял планы, чтобы отправиться на Лазурный Берег на похороны сына. Он блокировал свои эмоции, злился на Клауса… Эрика тоже не поехала, она чувствовала себя парализованной. Все ее дилеммы и внутренние мучения я показал, как мне кажется, правдиво. Несомненно, я многое вообразил и придумывал, однако всегда отталкивался от правды. Пожалуй, кроме одного: ни один немец никогда не видел Томаса Манна плачущим. — Что скажете о речах Манна, посвященных Гете? Они иногда звучат почти пародийно в вашем фильме, хотя тексты подлинные. — Этот эффект возникает по простой причине: контекст тоже имеет значение. Я вовсе не считаю, что речи Манна были несвоевременными или глупыми, просто у него не было никаких шансов быть услышанным и